alexiy70 (alexiy70) wrote,
alexiy70
alexiy70

Category:

2457 слов о главном. (18+++)

Вот же угораздило! Ну дура! Пьяная дура! Идиотка! Она медленно шла по раскисшей до липкости грязи дороге, трясясь от холода и тщетно кутаясь в старую вязанную кофту – осень ещё была ранней, но по ночам уже холодало крепко, а к утру вообще стыло. А может и не осень виновата? Может это её так с похмелья бьёт? Столько пить… Пить было с чего. С горя… Умер он. Взял – и умер. Вроде внезапно, а вроде… Шестьдесят мужику не возраст, вон Константиныч – всю жизнь пьёт и до семидесяти трёх дожил. И ещё всех переживёт. Проспиртовался что ли? Как лягушка в банке из учебника биологии – она помнила, сама когда-то в школе биологию преподавала. Когда-то… Умер… И вроде как всё сразу умерло… Ему шестьдесят, ей сорок… Мезальянс? Да какой на хрен мезальянс! Сейчас кругом… Ему шестьдесят – ей тридцать. А то и двадцать. И о мезальянсе ни слова. Словно название такое забыли. Вроде мода такая. И ведь не только мужики, но и бабы во все тяжкие ударились. И не только Пугачёва с Бабкиной. Колотило… Озноб… Это ж надо до такой степени напиться, чтобы очнуться на кладбище! Ночью! На его могиле! Кошмар! Как преданная собака Хатико. Дура! Валентина шла, поскальзываясь на осенней распутице и ругала себя напропалую. Дура, дура! Идиотка! Правильно Светка говорит – сопьёшься подруга. Возьми себя в руки… Правильно. Всё правильно. Так нельзя… А как можно? Как? Если только его вспомнит – и как бритвой по горлу. Да и не бритвой! Словно кочергой раскалённой – докрасна раскалённой – прямо в сердце, шипенье, дым чадный горелым мясом и боль… Адская боль… Душу рвёт… Мозги вскипают… Больно… До жути… Миша… Михаил… Ну как же ты так… Умер… Ведь крепкий мужик был, ого-го какой крепкий – кому как не ей знать! Сграбастает её бывалочи, на руки подхватит, изомнёт всю, словно узлами вяжет, расцелует, искусает нежно, на кровать, на диван – да на что попало – бросит ииии… Аж задыхается она – вот ведь силища в мужике была! Никогда до него такого не испытывала. Говорят мужики, глупо похваляясь – она аж на стенку лезла. Какой там на стенку – на крышу! На сосну высоченную, что возле их дома росла. На небо! Это же что-то необычайное было, что-то необъяснимое! И ведь не юноша – шестьдесят лет! Бывало идут по посёлку – он седой, но крепкий, статный, однако всё равно же в морщинах, лысоват – возраст-то видно, не спрячешь, а она стройная, красивая, с пышной копной волос – никогда ей и сорока не давали – и все, кто завистливо, а кто и со злым сарказмом вслед смотрят – ишь, кобель старый, оторвал молодуху, что он с ней ночью-то делать будет, козлина. А она-то дура! Охо-хо бабоньки, вам и не снилось! И не только ведь телом, но и душой… Любил её крепко – да какое там любил – обожал! Пылинки сдувал.
Работать ты не будешь. Если только по хозяйству что. Но и по хозяйству в основном всё сам – рукастый был. Не только дров нарубить, грядки вскопать, но и на кухне – даже корову сам доил… Она школу и забросила. С нынешними детьми не столько знания нужны, сколько нервы бычьи. Жила с ним как за каменной стеной. Он и был как камень. Как стена. Крепостная… И так у них восемь лет душа в душу пролетело, как один день. Да он и был один – один долгий долгий день – яркий, солнечный, тёплый… Никаких забот Валентина не знала – только любила его безмерно. И он её. И откуда что бралось – деньги, вещи, еда. Он как-то всё незаметно умел. Даже разговоров про насущное, суетное, почти не вели. Думали вот так век вековать будут. А тут… Ночь… Кончился день… Резко… Вдруг… Как обвал… Как взрыв… Сколько нашла денег в доме – почти все на похороны да на поминки потратила. Ни жена бывшая, ни дети его – никто не пришёл. Ненавидели его. Зато когда она с похорон и поминок вернулась, вещички её у калитки в узелках стоят в их простыни завязанные. В те простыни, которые ещё помнили силу его тела и любви… Пошла прочь, сука! – вот и весь сказ. Ты здесь никто, ты ему не жена была, нерасписанная… Никаких прав у тебя… Она и пошла. Сука ведь. Бесправная… А идти куда? Хорошо Константиныч – добрая душа, даром что пьяница – к себе пустил на постой.
- Только ведь это… пью я, дочка. Крепко пью, ты как? Не спужаешься? – словно извиняясь виновато предупредил он её. Как будто кто-то в их посёлке этого не знали. Домик его на отшибе, но посёлок-то небольшой – все на виду. Обо всех всё известно. А чуть подальше домика Константиныча и то самое кладбище, где она Михаила то и схоронила. Словно Господь её надоумил к Константинычу податься – чтоб, значит, рядом с Мишей быть… - Ты дочка, это… Как его… Горе стало быть у тебя крепкое. Ты плачь, плачь дочка, ты меня, старика не стесняйся. Я хочь и пьяница а много чего видал. Да и сам натерпелся от жизни-то нашей. Я те, душа моя, так скажу – по секрету – я ведь бывает и сам плачу. Да. Вот те крест! – Константиныч суетно крестился. – Стаканчик приму, и … плачу. У меня ж тоже есть за что слезу то уронить. Ох, Царица Небесная, у всех у нас, горемычных, есть за что слёзы лить. И у бедных и у богатых… Рассея – одно слово... Потому как души наши рассеяны по белу свету.
Так она у него и осталась. Константиныч раньше бывало наведывался к ним в гости – сядут с Михаилом в беседке во дворе, Миша разольёт своё домашнее в стаканы и сидят, цедят, за жизнь разговоры ведут. И её рядом усадят.
- Гляжу я на тебя, Василич – обращался к Михаилу Константиныч – и сердце моё радуется. Справная у тебя жена, Василич, душевная. И ведь по глазам вижу – ох как любите вы друг друга, аж искритесь! – Ладно тебе, Константиныч. Мы ж с ней не расписаны, в ЗАГСе не были – какая же она жена? – А ништо! Ништо! Какой такой ЗАГС? Жён не ЗАГС даёт, а Господь Бог! А ему печатей этих не надобно! А с печатями много ль нажили? В том же ЗАГСе и разбегутся. А вот когда перед Господом – от него куды ж разжбежисся то? Потому и живёте вы душа в душу, что Господь вас душами соприкоснул да сростил перво-наперво, а уж потом телами. И потому то вам много чего и не надобно от чего у других мозги плывут и глаза застилает – машины там, шубы да прочая хрень… И правильно. По-божески это. Ну разве можно любить за шубу? А в посёлке люди чего говорят – я же почитай со всеми в ладу живу, со всеми водочки пил – ой зубами срежещут-завидуют! Они же своим и шубы и платья какие то модельные, а нет того, что у вас. И вроде за что тебя любить-то, дремучего? А правильную бабу не обманешь, Миша, она сердцем всё видит и чует. Ей правильный человек нужен, а не шуба. – Да купил я ей шубу, Константиныч, купил, норковую – смеялся Михаил, - Только она её не носит, так и висит – моль радует… А шубу-то детишки да супружница бывшая Мишина Валентине не отдали… Много чего не отдали… Да и пусть. Какая тут шуба, когда Миши уже нет…
Наконец пришла… Дверь у Константиныча никогда не закрывалась – а что брать то было у старого и вечно пьяненького бобыля? Валентина дрожа и всхлипывая толкнула скрипучую створку, просто ввалилась в полутёмные сени, оттуда в дом. Константиныч сидел за столом, на котором как всегда стояла наполовину опорожнённая бутыль.
- Ох-ти Господи, - изумился старик, - и где это наша Валя странствует? Батюшки, Валюша, да на тебе лица нет! А ноги то, ноги где ж ты так угваздылась, дочка? Он подскочил суетливо, взял её за руки, подвёл к столу. – Замёрзла… заболеешь так! Иззябла вся! Ну ка вот давай присядь… Он споро наплескал ей с пол стакана какой то прозрачной жидкости, остро пахнущей спиртом и чем-то…вроде как хлебом. Валя, крупно вздрагивая, села на табурет, взяла протянутый стакан – рука дрожала, жидкость едва не выплескалась – залпом выпила, поперхнулась. Жидкость обожгла горло, внутренности…
- Оооот так! Умница! – дедок принял стакан, поставил на стол, - вот молодец! Это самогоночка знатная – меня одна старая ведьма снабжает, - рассмеялся он, - так што не такой уж я и древний, - ишшо по бабам бегаю! Константиныч опять заквохтал смеясь и поправился: - Ну по бабкам… По ведьмам. Самое моё. Как? Жива? Валентине стало тепло и уютно – самогонка действительно была волшебной. Словно густой и плотный туман на неё опускалось безразличие.
- Где ж тебя носило, царица моя? – дедок лукаво выглядывал из-под седых кустистых бровей. – На кладбище была, Константиныч… Куда мне теперь ещё ходить…. – мрачно поведала Валя.
- Ну да, ну да, - пожевал губами старик и взгляд его медленно погрустнел, - ну да… дело то такое… Ах ты, Господи, Михайлушко… Он плеснул себе, прошептал что-то тира – упокой его душу – выпил. Помолчал.
- Ну как? Согрелась? Повторить бы тебе чтоб хворь какая не забралась. Да и для души полезно. В таком-то разе… Он налил ей ещё. – Я, Константиныч, боюсь пить… - Что так? – вскинул брови старик. – Я ведь - пока тебя не было – напилась, забыться хочу… А ещё лучше – помереть… Старик понимающе покивал головой, но пальцем погрозил: - Это ты брось – помереть! Не гневи Господа! Он сам знает – кому когда к себе призвать. Сам призовёт…
- Знает он, - зло бросила Валентина, - зачем Михаила забрал? Что он ему… Она не договорила, всхлипнула громко и замолчала, уткнувшись губами в ладонь.
- Я ведь и не помню как на кладбище пошла. И как там свалилась. Прямо на могилу… Очнулась – темно… Кресты… Собаки воют…
- Страшно, поди? Спужалась?... Валентина подумала. Вздохнула.
- Нет, Константиныч. Не страшно. Самое страшное уже случилось… Она взяла стакан, медленно выпила. До дна.
- Вот и славно! – одобрил Константиныч. – Ты, это… ложись, дочка. Я тебе в твоей клетушке ужо постелил. И подушки новые. Ведьма та дала – для тебя. Так что есть добрые люди, есть, дочка. Не одна ты на белом свете. И я не один… Поспи-поспи – тебе ой как надо… Валя пошла, легла и заснула – вернее забылась каким-то провальным тёмным сном… Проснулась… Темно… Голоса… Один Константиныча, его ни с кем не спутаешь. Другой – мужской, явно по моложе, крепкий, твёрдый. Прислушалась… - А вот ты мне и скажи, мил-человек, - голос Константиныча, - Зачем же тогда людишки живут – горе мыкают? По што же вы их со своим Отцом Небесным на жизнь сотворили? Мучиться? Я ведь дооооолго живу, как Вечный Жид, много повидал. И вот что я тебе скажу – и богатые мучаются и бедные мучаются. Бедные от нужды непосильной да от стремлении к богатству. Богатые от зависти и страха, вдруг бедные всё отымут. Разве это жисть? Получается и тем маета и мука и другим.
Собеседник усмехнулся… - А случалось ли тебе, старец, бродить во тьме кромешной? Или увязнуть в топи бездонной? Было ведь такое?
И ведь точно, было. По молодости, когда Константиныч подорвался с зоны на волю и шёл по тайге ночью, ибо днём опасно, во тьме кромешной крался, ни звёзд, ни луны и забрёл в гиблое болото. Откуда ему то знать? Или совпало? А может и взаправду – ОН? Не шутит?
- Было дело, мил-человек, чуть не утонул…
-А помнишь как выбрался?
- Мешок у меня тяжёлый был, на дно тянул. Я его бросил, руки освободил и за ветки ухватился – так и выбрался. Странник опять усмехнулся.
- Мешок? Бросил и спасся? До Константиныча смутно стало доходить, - Так выходит - бросил барахло и спасся, - неуверенно проговорил старик.
_ А вот они – те, кто мучается – не бросают. А у кого нет – тянутся к нему. А оно их в свою очередь тянет, туда, в пучину, в топь. И как – вспомни – ты из тайги вышел? Константиныч задумался…
- Помню… Сел я на землю и заплакал. В мешке все мои скудные запасы были. Спички, нож, топор – куды ж без них? В тайге без них – верная смерть…
- И что? Принял смерть?
- Знаешь…Луна вдруг выползла и светло стало. Словно она окаянная мольбы мои услышала. Светло! Ну не так как днём, но видать. Я в потьмах энтих по кромочке болото обошёл – вот же дела! – из тайги вышел. Гляжу домик охотничий. Заимка. Зашёл, а там и дрова и снедь какая-никакая. Я печку растопил, обогрелся, обсушился, чаёк сварганил – ожил! А ведь час назад умирать готовился. Ей-ей, думал кранты! – Константиныч суетно перекрестился.
- Домик охотничий выходит спас тебя?
- Ну…выходит так… - Кто-то ж его поставил? И не пустой, а что бы страннику бедсвующему там вольготно было – обогреться, подхарчится. Так мыслишь?
- Так-так! Добрые люди – спасибо им.
- И заметь – не в мешок, а из мешка. Ни себе, а людям. Как смекаешь? - Мучаются те люди? Горе мыкают?.... Константиныч задумался. – От оно как выходит-то! Может у них шуб то и нет и хором разухабистых и чаша не до краёв полна, но… Уж не знаю, как там у них с богатством этим треклятым, только одно скажу – душевные люди… Настоящие… Не дадут пропасть. А раз другому не дадут пропасть, то и сами не пропадут, так?
- Так конечно! – Ну теперь понял, зачем вас создали? Всё просто – не от Лукавого же, а от Отца Нашего Небесного – возлюби ближнего своего как самого себя… «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего как самого себя… «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего» А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас... и молитесь за обижающих вас и гонящих вас… Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный… Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше…» (Ев.Мф. их гл 5-6). И настоящее сокровище – душа ваша, ибо ей повинуясь, творит человек на земле всё доброе и всё злое. И по делам вашим да воздастся вас!
Незнакомец вещал негромко, но твёрдо и так уверенно, что у Валентины не возникло даже тени сомнения в его словах. От этой незыблемой уверенности веяло таким спокойствием, такой мудростью и безмятежностью, а слова лились мелодично, словно ручеёк чистый лесной, что Валя не заметила как снова уснула… Спокойно и безмятежно… С улыбкой на лице…
- Константиныч, а с кем это ты ночью беседы беседовал? – спросила она утром у старика.
- С кем? – глаза старика воровато забегали. – А уж не приснилось ли тебе, дочка? Вроде никого не было…
- Константиныч! Правду говори! – потребовала Валентина.
- Христос заходил… Так он часто ко мне приходит – вот как напьюсь – так он и приходит. – старик рассмеялся и добавил:
- Любит наш Господь блаженных, не от мира сего. Дык он и сам…- он замолчал и снова озорно хохотнул.
- Врёшь ты всё старый. – улыбнулась Валя и обняла старика, потёрлась о колючую щетину на его щеке. – Буду завтракать готовить.
- О это дело! Оживаешь, дочка, оживаешь! – обрадованно воскликнул дедок и непонятно было чему он больше радуется – завтраку или перемене в Валентине.
Валентина вышла в сенцы – утро уже давно наступило, в вечно тёмных сенях было светло. Валя вдруг замерла открыв рот… На гвоздике, поверх засаленных фуфаек Константиныча висела её норковая шуба…
Tags: народная литература
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo alexiy70 september 21, 2019 10:54 86
Buy for 100 tokens
Наверное, это называется старость ... Если раньше пробуждение всегда сопровождалось улыбкой, то теперь мучительной обидой «зачем ночь кончилась?» Зачем опять нужно открывать глаза, умываться, собираться и куда-то идти, что-то делать. Не-хо-чу! Хочу просто впасть в летаргический сон и пропустить…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 51 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Besttvin270584

February 28 2021, 05:19:22 UTC 4 months ago

  • New comment
и не поспоришь....все правильно написано
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Recent Posts from This Journal